Document
«Внезапная смерть поджидает нас всюду»: интервью с Борисом Яворским.

Борис Яворский работает судмедэкспертом уже 20 лет. Сейчас он заведующий отдела дежурных экспертов в областном бюро судебно-медицинской экспертизы. Спросили его о том, почему живые пахнут хуже, чем мертвые, о чем шутят в морге и что делать, если убил человека.


 

 

Вы говорили, что с детства хотели заниматься судмедэкспертизой...

 

Ну, не совсем с детства. Где-то с седьмого-восьмого класса, это уже не совсем детство. Скорее отрочество, начало юности.

 

 

Но все же, что мальчика Борю привлекало в этой профессии?

 

На самом деле меня привлекало все, что интересно, все в чем можно покопаться и докопаться до того, как это работает. Это и мат.класс, и увлечение химией, и много лет в химическом кружке станции юных техников, и воскресная физ.мат школа при университете. Все эти системы знаний, которые объясняли, а как оно внутри все устроено, вызывали жуткий интерес. В какой-то момент я понял, что в профессии судмедэксперта концентрируются интересы разных сторон. Работа, где нужны все знания и немножечко ещё. И при этом определенные моральные качества.

 

 

Что вы чувствовали, когда впервые попали в морг?

 

Сильную заинтересованность происходящим. Настолько, что я и моя одногруппница по неосторожности были жутко забрызганы чем только можно. Мы были два любопытствующих субъекта и засунули нос как можно ближе. Это было весело и забавно.

 

 

А помните первый труп, который вы вскрывали?

 

Достаточно хорошо помню. Новичкам всегда дают самые простые и незатейливые случаи. Это была пожилая женщина, скоропостижная смерть. Я над ней копошился часа четыре.

 

 

Это много или мало?

 

Это очень много для исследования скоропостижной смерти. Но как для первого раза это «ну в общем справился, и слава богу».

 

 

 

 

При слове «морг» одна из первых ассоциаций — это запах. Как бы вы описали, чем там пахнет?

 

Мясом. А далее в зависимости от обстановки. Тела, которые у нас лежат, — это организмы, ничем не отличающиеся по своей биохимии от тех же тел, которые лежат или висят в мясном корпусе «Нового рынка». И пахнут они точно так же. Разница не в телах, а у нас в голове. Другое дело, что в морге добавляются некоторые химические запахи — это запах дез.обработки, формалина, которым консервируют гистологические препараты, и конечно, это какие-то элементы запахов тел с далеко зашедшими посмертными изменениями, ну, испортившееся мясо.

 

 

Некоторые судмедэксперты говорят, что живые пахнут намного хуже, чем мертвые, это правда?

 

О, да! Я немного работал в гнойной хирургии, в студенческие годы еще крутился при урологии. Там, действительно, запахи намного хуже.

 

 

Скажите, а как работа повлияла на ваше отношение к жизни, смерти и телесности?

 

Я тут не знаю, что на что повлияло — работа на мое отношение, или отношение на выбор работы. Скорее всего, оба этих встречно направленных процесса послужили такому пожизненному контракту. Если говорить об отношении к собственной телесности, наверное, у любого врача оно такое же, если только он не психиатр или психоаналитик. В телесности, как мне кажется, и заключаемся мы. Есть мозг, и наше сознание. Наша личность, это всего лишь побочный продукт жизнедеятельности мозга. Проявление адаптационных механизмов биологического объекта. Да, этот адаптационный механизм очень интересно проявился, это заслуживает внимания, но и танцы с бубнами вокруг него устраивать незачем. Отношение к смерти скорее уважительное, и не в плане рассуждений о том, что когда мы есть, ее нет. Это все софистика. Смерть заслуживает большого уважения прежде всего потому, что она нас дисциплинирует. Я думаю, что человек сформировался как мыслящее существо в условиях конечности своего существования. И если у мыслящего существа это знание изъять, существо превратится в чудовище.

 

 

Смерть заслуживает большого уважения прежде всего потому, что она нас дисциплинирует.

 

 

 

Вы видите ежедневно очень много ада. И у вас есть дочь. Работа сделала вас более беспокойным отцом по сравнению с другими родителями?

 

Напротив, меня нельзя назвать беспокойным или гиперопечным отцом. И непосредственно по работе, и в результате постоянного тесного общения с сотрудниками полиции, я имею представление о том, как реально работают опасности, которые нас окружают, каково их место, в том числе и статистическое. У преферансистов есть присказка о том, что на четвертого валета не закладываются. Какие-то неприятности или внезапная смерть поджидают нас и наших детей всюду. Но если трезво относиться к вероятностям, с которыми они поджидают, то в общем особенной тревожности и невротизации они не заслуживают.

 

 

Есть много стереотипов о проф.деформации судмедэкспертов. Вы могли бы назвать что-то, что действительно свойственно вам и вашим коллегам?

 

Прежде всего, это, наверное, недоверчивость. Я не знаю, это деформация или наоборот «проф.выпрямление». С моей точки зрения, большинство людей слишком доверчивы и некритически относятся к информации. У меня есть привычка оценивать достоверность информации и относиться к сообщению именно как к сообщению, а не как к информации о факте. Я попробую объяснить: при любом сообщении я всегда стараюсь сохранять себе памятку о том, что это чье-то высказывание и не более того. Вторая, пожалуй, особенность, заключается в привычке проверять, перепроверять, контролировать все. Однажды поймал себя на том, что перед тем, как дать права гаишнику, внимательно проверил мои ли это права. Чисто на автомате. Гаишника это напрягло, он потом очень долго сверял. Такие привычки ему оказались непонятны.

 

 

А что касается суеверий? Медики ведь вообще суеверный народ.

 

Медики да, но по моим наблюдениям не само направление деятельности делает человека суеверным, а такая особенность этой деятельности, как непредсказуемость результата. Если остается значимая доля случайности, скорее всего представители этой профессии станут суеверными. Пилоты, пожарные, врачи, те люди, работа которых — это только часть успеха, а вторая часть — это везение. В деятельности судмедэкспертов таких элементов нет вообще. Напротив, сама суть нашей работы заключается в том, чтобы по возможности ликвидировать любые случайности и недосказанности, установив где только можно четкие причинные связи. Эта специфика не оставляет места для суеверий.

 

 

Фото из личного архива Б. Яворского

 

В Одессе были преступления, за которыми вам интересно наблюдать?

 

У Щербакова есть песня «Аэропорт», где описывается, как некий субъект совершает террористический акт на борту самолета. И песня идет от лица сверхточных приборов, которые наблюдают и этот факт регистрируют. В этом смысле судмедэксперты, как те самые регистрирующие приборы. Мы участвуем в каком-то уголовном деле в достаточно узком временном и событийном сегменте. И, как правило, после того, как судмедэксперт написал заключение, сдал экспертизу, все прочее уже остается за пределами его внимания. За крайне редкими случаями. Из моих любимых историй, в которых я участвовал на протяжении многих лет, была ситуация, когда некий нетрезвый мужчина крепкого телосложения напал на чрезвычайно пожилого охранника в будочке на проходной. И так сложилось, что сначала к нам привезли нападавшего в, так сказать, неживом виде. А потом привезли дедушку на освидетельствование. И мне понравилось, как дедушка описывал события. Он был крепко побит, весь в синяках и ссадинах. И рассказывал: «Доколупался до меня, значит, этот бугай, и так меня бил, и сяк меня бил, и на пол повалил, и ногами бил, а я думаю, он же молодой, дурной, пьяный, ну пусть себе бьет. Я просто лежал и прикрывался руками. А потом он меня ногой в пах угадал. Ну тут я не выдержал и ему шею свернул.» При этом дедушка был полтора метра ростом, тощий, сухой, морщинистый, лет 80 ему было на момент этих событий. И потом много лет я ходил на судебные заседания, потому что у адвокатов на стороне погибшего были большие претензии. А адвокат дедушки решил просто тянуть время: дедушке 80, сколько ему там еще осталось? Так, судя по всему, и произошло. Но на четвертый-пятый год наших встреч на суде мы уже с этим дедушкой чуть ли не обнимались при встрече. Веселый был такой.

 

 

А кому в Одессе стоило бы дать премию Дарвина?

 

Грустно об этом говорить, на самом деле, но, прежде всего, товарищам, которые залезают на крыши электричек и там размахивают предметами. Обиднее всего, что чаще всего это подростки и дети.

 

 

Напротив, сама суть нашей работы заключается в том, чтобы по возможности ликвидировать любые случайности и недосказанности, установив где только можно четкие причинные связи.

 

Расскажите о юморе. В вашей профессии есть место шуткам?

 

В общем да, народ у нас вообще очень веселый. Когда складываются какие-то общепонятные шуточные ситуации, я, как правило, их описываю на фэйсбуке. Но чаще наш юмор такой, для внутреннего употребления, наружу его выносить выходит либо неэтично, либо неэстетично, либо непонятно.

 

 

Не могу не спросить про курение. На пачках сигарет постоянно пугают жуткими картинками, но вы видите такие вещи в реальности. Почему это не останавливает вас в вашей вредной привычке?

 

Именно из-за работы. По моим наблюдениям, страшные черные легкие, которые изображаются на пачках как легкие курильщика, и белые, чистенькие, как легкие некурильщика, с курением ничего общего не имеют. Черные легкие — это полнокровные легкие скоропостижно умершего человека, и совершенно неважно курил ли он когда-то. А белые и пушистые — это легкие человека, умиравшего в долгой агонии или с кровопотерей. Есть конечно заболевания, риск которых у курильщиков гораздо выше, но как правило это сосудистые дела. Но это вполне осознаваемый риск. В нашей жизни достаточно много рисков, и жить, ставя своей задачей их избегание, значит очень скучно жить.

 

 

И последний вопрос: если бы вы убили человека, что бы вы сделали с телом?

 

Это провокация. Я предпочел бы этот рецепт оставить для себя на черный день (смеется). А читателям я обязан посоветовать немедленно писать явку с повинной, идти на добровольное сотрудничество со следствием, чтобы потом выйти на свободу с чистой совестью.