Document
Из архивной пыли: три истории о политзаключённых из Одессы

Анна Мисюк – известный в Одессе крае- и литературовед. Когда-то и к ней приходили небезызвестные «сотрудники», вызывали на допросы и, в общем-то, потерпели фиаско. А потом она посвятила некоторое время работе в архивах, и о судьбах политзаключённых знает немало. Публикуем три истории для того, чтобы напомнить, чего в здоровой стране быть не должно никогда.  


За окнами август. Жара. Август – месяц томный, курортный, располагающий к отдыху в разомлевшем от жары мире… Но не все и не всегда уходят в отпуск в августе.  В августе 1937 года в советских органах госбезопасности все оставались на рабочих местах, ведь с пятого числа запускался Большой террор (именно под этим названием вошли в историю эти жестокие события).  Большой, он потому и большой, что внутри много разных терроров, нацеленных по разным адресам. Горе тому, кто становился их целью.  


Например, среди иных направлений террора в период 1937-38-го годов прошла не то чтобы волна, а цунами репрессий по национальному признаку.  Сербы и греки, немцы и румыны, корейцы и чехи… Шпиономания зачисляла в «иностранные агенты» все подозрительные нации, нетитульные прежде всего. Но не надо думать, что в этих потоках не уносило в тюремные камеры, лагеря и расстрельные списки тысячи и тысячи из «титульных»…  

 

«Польское дело» стало первым и «образцовым». Приказ от 11 августа 1937 года гласил, что, начиная с 20 августа, во всех городах СССР НКВД приступает к полной ликвидации ячеек подпольной «Польской войсковой организации». Что разразилось потом с ужасающей подробностью изложил историк Тимоти Снайдерс в книге «Кровавые земли», но я хочу рассказать лишь об одной странной пылинке этого дела.
 

Опасные поляки из-за реки

Это было в Одессе. Одесское НКВД приступило к исполнению приказа, видимо, в начале учебного года – гнездом воинствующих поляков был объявлен университет. В одном из самых тоненьких дел архива одесского НКВД-МГБ-КГБ пылится такая история.


Одного из следователей запрашивает вышестоящее начальство, мол, почему такой-то арестант вот уже три месяца занимает место, которых и так в камерах не хватает, а при этом не только никаких признаний-обвинений, но и ни одного приличного протокола допроса в деле нет.


Следователь отвечает, что взят был данный арестант по «польскому делу», он столяр из мастерских университета, а так как арестовали всех университетских поляков, то и этого взяли. Да вот беда, он настаивает, что украинец, а вовсе не поляк . И что теперь делать?


Тогда начальство в следующей записке вопрошает: «А откуда стало известно, что он поляк?»   (Здесь необходимо отметить, что в документах в те годы национальность не указывали).


Следователь пишет объяснительную, что агент «Букет» получил такую информацию от своего осведомителя «Георгина», которая дружит с женой этого столяра и та не раз упоминала, что замужем за поляком. Неугомонное начальство вопрошает, где допрос жены?  Оказывается, её еще не вызывали…


«Допросить немедленно!» - следует начальственный окрик.  И вот в деле появляется информация от жены арестанта: «Мы из одного села», -  говорит она, - «и у нас поговаривали, что за рекой на том берегу поляки живут, а муж мой оттуда, из-за реки…».


Пылинка благополучная, столяр отсидел несколько месяцев, но был все же освобожден и ушёл, надеюсь, невредимым… Что интересно: пара эта жила вместе не один год, но никаких бесед по национальному вопросу у них так и не было…       
 

Дело о террористической группе

На обложке «дела» сразу шесть фамилий, то есть целая группа подследственных проходила по одному обвинению в совместных действиях или замыслах. 58-я «политическая» статья была безразмерной – от агитации/распространения и до террора.


В нашей группе оказались только женщины. Возраст от 56 до 67.  Русская, гречанка, немка, еврейка, полька, ещё одна русская. В чём обвиняются? В подготовке террористических актов. Идёт 1938 год.


Что в протоколах? Биографии. Каждую желательно уличить либо в плохом классовом происхождении, либо в религиозности. Допрашивают, пока не вытягивают, что, либо отец до революции владел мастерской «лудить-паять» и имел наёмных работников (за одного из них допрашиваемая потом вышла замуж), либо она к какой-либо церкви прислоняется.


Понять ничего нельзя: что объединяет этих женщин? Почему именно они? Единственное, что мелькает: «Бывали в таком-то доме?  – Да. – А с какой целью? – Так, чаю попить, поговорить… – А таких-то там встречали?  – Нет». Вот с разными вариациями повторялся такой диалог в протоколах. Следствие было недлинным и приговоры вынесла «тройка» ОСО (особого судебного совещания).


Самая старшая из женщин, русская, была расстреляна. Она принадлежала к общине старообрядцев и на допросе проклинала следователя и советскую власть. Гречанка получила 15 лет лагеря, а остальные – по 10 (десять, как известно, давали «ни за что»). Многократное перечитывание дела и сверка по мелькнувшим из других дел именам в конце концов вывело на такую картину маслом.


Гречанка была белошвейкой-надомницей, а остальные – её заказчицы…


У гречанки был племянник-футболист, который ещё в начале 30- х годов уехал в Германию тренировать один из тамошних клубов, но через несколько лет, получив травму, вернулся и поселился на квартире у тётки. Был арестован, обвинен в шпионаже и расстрелян. Но, видимо, «дело» показалось слишком простым, примитивным даже: в Германии был? И зачем-то вернулся?! Это при том, что с гитлеровской Германией ещё не подружились, а как раз наоборот… 


В общем кто-то решил крутить дальше это дело. Поскольку племянник, вернувшись из Германии, не успел обзавестись новыми знакомыми, то было решено брать тётку и её заказчиц, которые единственно «могли быть источниками шпионских сведений»… 
 

Лето 1936 года. Одесса.
 

Жаркое лето, очень жаркое, и пятый трамвай из Аркадии всегда переполнен.  В трамвае тесно и душно, а тут ещё и контролёр протискивается со своей проверкой билетов. В такой тесноте самый ловкий кондуктор со своей тяжелой, звенящей монетами сумкой, не до каждого доберется, тем более, что не всякий пассажир жаждет обязательно «обилетиться». Но тут уж если попался контролеру – плати. А попался безбилетник, который платить отказывается, да он к тому же пьян и на язык не сдержан.


«Товарищ Каганович, - говорят ему, - нарком по транспорту, нам новые запускает вагоны, а то и про троллейбусы в столице уже слыхать, а ты в трамвае грубиянишь и платить не хочешь?».  

 

Грубиян не платит и громко рассказывает, что он думает про контролёра, трамвай, товарища Кагановича и всю эту советскую власть в целом. Чтоб не терпеть дольше, его из трамвая высаживают. Трамвай тем временем дотянул до остановки, что напротив вокзала, Чижикова , что бывшая Новорыбная, она же – Пантелеймоновская.


Вывалившийся из вагона пьяный не успокаивается, он падает на грудь мужчине, стоящему на остановке и изливает ему накипевшее: про трамваи, товарища Кагановича и советскую власть в целом. Всё бы ничего, другой бы его стряхнул и оставил отсыпаться на остановочной скамейке, но… Курортник, которому излил свою душу пассажир-неудачник, оказался сотрудником НКВД из города Харькова, который проводил у Чёрного моря отпуск. Возможно, что лечился в  санатории от нервов… 


Ему не хотелось прерывать заслуженный отдых и лечение, но и просто так пропустить эти антисоветские речи он не мог (иди знай: это ведь может быть и сексот-провокатор, а проверяющий где-то стоит за углом). Отпускник огляделся, но умудрённый народ уже быстро с остановки сбежал, и тогда он призвал к выполнению гражданского долга двух кустарей: на этом углу многие десятилетия располагались парикмахер (ступенька на улицу и крошечная комната с креслом и зеркалом) и сапожник, чей табурет и инструмент вместе с ним самим умещались в тамбуре двойных дверей, выходивших также просто на тротуар.


Парикмахер и сапожник по распоряжению сотрудника всесильных органов должны были препроводить грубияна с его опасными речами на Маразлиевскую улицу в одесское НКВД. И вот они пошли…  Они боялись, а он почему-то послушно с ними шёл, не убегал, а всю дорогу рассказывал, что он думает про эту жизнь и про эту власть.


А когда уже свернули на Маразлиевскую улицу спросил вдруг совершенно трезвым голосом: «Ребята, а вам не страшно?  А у вас сердце по утрам не рвётся?»


Может быть больше никто и никогда не возьмет в руки тонкую папку, где осели две странички с этой историей. Это отчёт дежурного о происшествиях. Все трое были порознь опрошены и затем появился на свет сводный отчёт о том, что и кем, и когда было сказано. 


Ареста, видимо, не последовало. Нужно заметить, что органы бывали снисходительны к пьяным. Хотя задержания за идейно нездоровые высказывания в трамваях, очередях и даже на скамейке в скверике были совсем не единичными.