Document
Психология арестанта: история инспектора пробации в одесском СИЗО

Американские сериалы вроде CSI вдохновляют многих: круто одним взглядом уметь различать преступника и невиновного. Моя знакомая тоже захотела этому научиться. Она выучилась на криминолога, затем в 2015 году устроилась на работу в Приморский сектор пробации. По объективным причинам, я не могу назвать ее настоящего имени. Для удобства назовем ее Ниной. Три-четыре раза в неделю Нина приходила в СИЗО для того, чтобы опросить обвиняемых и составить досудебные доклады. Эти доклады помогают суду понять, насколько человек опасен для общества. Нина хотела приносить пользу людям, но с первого дня столкнулась с препятствиями, которые чинит сама система правосудия.


В 2015 году в Украине приняли закон «О пробации». Он направлен на исправление осужденных, предупреждение совершения ими повторных преступлений и обеспечение суда информацией, характеризующей обвиняемых. Пробация бывает досудебная, наблюдательная, пенитенциарная.

В Европе к такой работе привлекаются три специалиста: психолог, юрист и социальный работник. У нас это возлагается на одного инспектора, который может быть даже педагогом по образованию.

 - Для оценки личности учитывается несколько факторов. Я заполняла анкету, состоящую из трех блоков: социальный — это общая информация, место жительства, вид занятости; юридический — состав преступления и предыдущая криминальная история; психологический — поведение во время опроса, внешние признаки каких-то зависимостей. По каждому пункту проставляется балл и из этого выводится средняя цифра, которая часто мне казалась спорной. В анкете не учитывается то, что человек может осознать свою ошибку, раскаяться и измениться. Если человек однажды оступился и совершил преступление, то у него будет заведомо высокий балл.

 

К тому же, каким бы квалифицированным специалистом ни была бы Нина, она не могла дать целостный портрет арестанта. Образование позволяло ей с полной уверенностью говорить только о юридических аспектах. В Европе к такой работе привлекаются три специалиста: психолог, юрист и социальный работник. У нас это возлагается на одного инспектора, который может быть даже педагогом по образованию.

 

В следственный изолятор попадают не все обвиняемые, только ранее судимые или подозреваемые в совершении тяжкого преступления. При этом они очень разные. Нине случалось допрашивать и закоренелых преступников, и случайно ввязавшихся в драку на улице подростков. В первом случае много сил уходило на то, чтобы понять человека, находящегося напротив. Это «профи» своего дела, они мастерски выстраивают стены между собой и инспектором. Некоторые даже умеют расположить к себе.

 

- Когда я проходила студенческую практику в женской колонии, мне случилось поговорить с заключенной из Черкасской области. Она организовала секту, объявила себя мессией, привлекла огромное количество последователей и собирала с них деньги. При ней нашли сборники материалов по НЛП и психологии, было понятно, что к вопросу она подошла основательно. По объему знаний ее, наверное, можно сравнить с доктором психологических наук. Когда мы разговаривали, я чувствовала, что она мне приятна и слушать ее очень увлекательно. Для меня это пример человека, разум которого граничит с преступной гениальностью.

С несовершеннолетними преступниками Нине приходилось сложнее всего. Она пыталась объяснить тринадцатилетним, что в их возрасте есть что-то более интересное, чем «шоркаться» по карманам. Доставала билеты в театры и музеи. Приходилось или находить контакт, или общаться с ними на одном языке. Даже если это мат.

 

- А иначе они просто сбегут. Меня слушали на авторитете. Строишь этих щеглов, говоришь: «Если кто-то из вас, сволочей, полезет в карман, будет нехорошо». И все равно приходится следить за каждым. Они не воспринимают тетку в погонах, они вообще всех теток вертели. И они не понимают, в чем их вина. Когда их спрашиваешь, почему они совершили кражу, говорят: «Лежало без охраны, было грех не взять».

 

Проблема в том, что к инспекторам они попадают лет с 15, а воспитывать ребенка можно до 7 лет, дальше он подлежит только коррекции. Даже если ребенок живет в неблагополучной семье, желательно его не изолировать, а приглядывать за ним на воле. Коррекцию в СИЗО проводить невозможно, потому что ребенок попадает в среду таких же отмороженных, как он сам, учится жестокости, беспринципности.

 

От своего рабочего места Нина не ждала особых удобств, но реальность превзошла все ожидания. Несмотря на то, что вина попадающих туда людей еще не доказана — условия в СИЗО хуже, чем в колонии или тюрьме. Видимо считается, что раз это место временного пребывания, особого комфорта создавать не стоит. Люди содержатся в помещениях, где на голову течет канализация, стоит запах пота, постоянно слышны удары решеток. Перед тем, как сесть за стол следователя, Нине приходилось стряхивать с него штукатурку. В старых корпусах у нее создавалось впечатление, что стены давят — там камеры 4x6 женских шагов. Сначала она думала, что это камера-одиночка, но ей объяснили, что там содержатся три-четыре человека. В новых корпусах камеры побольше, но это 30 квадратных метров, где 16 кроватей расположены вплотную друг к другу.

 

- Если человек попадает туда первый раз, то его психика может сломаться за неделю-две. У нас же по закону мера пресечения избирается раз в 60 дней и продлевается настолько, насколько этого требует следствие. Люди сидят там месяцами и годами, ожидая приговора.

 

При этом в следственном изоляторе, в отличие от колонии, заняться нечем. У осужденных преступников есть понятие труда, есть дневные и ночные смены, люди постоянно работают. 74-ая колония, к примеру, занимается пошивом различных спецодежд. Они шьют форму для полиции, для крупных супермаркетов вроде Фоззи. Они изготавливают искусственные цветы и елочные игрушки. Ничего подобного в СИЗО нет. Люди годами придумывают, что можно сделать из подручных материалов. Из одноразовых бритвенных станков делают бусинки и собирают в четки. Станки поджигают, плавят, делают на них узоры. Потом эти бусинки какое-то время трут о стены, шлифуют о ткань, некоторые носят за щекой, чтобы добиться гладкости.

 

 

 

Зарплата инспектора охраны составляет 4500 гривен. Мужчина, даже без образования, пойдет работать на стройку и будет получать намного больше. Поэтому работают в основном женщины.

 

 

По правилам камеры должны быть закрыты, коридоры — пусты. Но это не соблюдается. Охраны часто нет, по коридорам спокойно ходят арестанты. При необходимости можно достать любые запрещенные предметы, от телефонов до наркотиков. Как инспектору пробации, Нине не полагалось никаких спецсредств для защиты. Ее конвоиром была девушка 152 сантиметра ростом, бушлат волочился по полу. У нее была только дубинка и наручники. Впоследствии ее убил и расчленил заключенный.

 

- Зарплата инспектора охраны составляет 4500 гривен. Мужчина, даже без образования, пойдет работать на стройку и будет получать намного больше. Поэтому работают в основном женщины. Недостаток силы приходится компенсировать характером. Их в СИЗО одновременно боятся, уважают и ненавидят.

 

Также Нине пришлось познакомиться с законами и иерархией СИЗО. Там это выражено еще более ярко, чем в колонии, потому что пространство очень маленькое. Колония поделена на зоны — промышленная, спальная и т.д. А в СИЗО вся иерархия разворачивается на 30 квадратных метрах.

 

- Самые жесткие понятия у несовершеннолетних. Они верны этой блатной романтике, даже если ранее не были судимы. Дети из неблагополучных семей предоставлены сами себе, их воспитывает улица. Если сосед дядя Гриша весь забитый, живет по понятиям и пользуется авторитетом, он станет для них примером. И попадая в СИЗО, они ныряют в это с огромной самоотдачей. Ко мне на допрос выходит ребенок абсолютно бесстрашный, наглый и уверенный в том, что за него мужики встанут. Я взрослый человек, но мне с ними было тяжело.

 

Иерархия сотрудников очень схожа с тюремной. Надзиратели исходят из принципа «все зэки не люди». И заключенные знают, что если кто-то пожалуется журналистам, что их бьют или не кормят, то потом будут бить и не кормить вдвойне. Нина не принимала такие правила игры, она пыталась сохранить человеческое отношение, как к коллегам, так и к своим подопечным. Но проф. деформация все равно наступила. Спустя полгода работы, Нина приходила домой после смены и говорила мужу: «Че ты меня на глотку берешь, окунь?». Он, мягко говоря, удивлялся.

 

В обеденное время Нину просили покинуть территорию СИЗО. В окрестностях сходить толком некуда, приходилось гулять по второму кладбищу (Второе Христианское кладбище находится через дорогу от одесского СИЗО - прим. ред.) В какой-то момент она поняла, что там намного приятнее находиться, чем на своем рабочем месте. На кладбище тихо, нет дурного запаха и давящих стен. В 2017 году Нина уволилась из службы пробации и кардинально сменила род занятости. Потребовалось немало времени для того, чтобы она привыкла разговаривать с новыми коллегами, не повышая голоса. О старой работе она старается не вспоминать.

Похожие Теги: сизо пробация
Поделиться:

Другие материалы