Document
За что в Одессе любили «психушку» на Канатной

В конце 80-х у молодёжи было принято косить от армии на дурдоме. В Одессе издревле было три жёлтых дома: Свердловка (находилась на улице Свердлова, нынешняя Канатная), Слободка и Александровка.


Считалось, будто на Свердловке был вообще курорт расслабленного режима, Слободка была пожёстче, с наличием настоящих шезов, Александровка – мрак тюремного формата, где содержались по-настоящему буйные и прочие маньяки всех сортов. Собственно, все лежали на Свердловке, где всё было настолько мягко, что больничка обросла постоянными клиентами. Были люди, которые прям стремились туда попасть в зимний период: в Одессе мрачно, грязно, холодно, а там тепло, светло, привычно, еще и кормят. Плюс таблеточки интересные дают.

Самая популярная и желанная статья была «7б», означающая психопатию, но умеренного формата. То есть тебя могли призвать только в случае войны, в мирное время – не годен. Статья «7а» выдавалась призывникам с серьезными расстройствами психики, к службе не годен ни в мирное, ни в военное время. Считалось, что «7а» – это вилы и куча ограничений. Но на самом деле любая семёрка в военном билете накладывала целый ряд ограничений. Ты в любом случае не мог получить разрешение на оружие, не имел права водить автомобиль, занимать руководящую должность и так далее, что с «а», что с «б». Но разве ж это могло остановить 18-летнего парубка в разваливающемся СССР конца 80-х? Какие права? Какое оружие? Какая руководящая должность? Это все было не для тех ребят, которые стремились поскорее улечься на Свердловку и получить заветное «7б».

 

Дима ответственно подошёл к вопросу получения нужной статьи. Он изучил три книги по судебной психиатрии и заранее проработал концепцию поведения в дурдоме. На самом деле всё это было не так-то и просто, поскольку врачи-психиатры тоже были не лыком шиты и конечно же знали, что 90% «умеренных психопатов» таковыми не являются, а просто косят от армии. Так оно и произошло. На первом же обследовании Диме попался молодой врач, который безапелляционно заявил:

 

– Что? Волосатик? Знаем таких, видели неоднократно. От армии пришел сюда закосить, да? Пацифизм, дзен-буддизм, да? Хлопок одной ладони услышать хочешь небось?

 

– Простите, вы меня, наверное, с кем-то спутали? Я тут вообще случайно и на один день. Наблюдайте за больными, я не ваш клиент, – и Дима слегка отодвинулся от доктора, гордо тряхнув своей действительно завидной шевелюрой.

Первый раунд был определенно выигран. Молодой врач что-то пометил в своей записной книжке, да и удалился себе восвояси. Вообще там все всегда всё записывали. Любое твое слово, любой жест, движение, диалог, монолог – всё аккуратно фиксировалось как врачами, так и нянечками-старушками. Дима даже утверждал, что всё записывалось на бобинные магнитофоны, что в каждую палату были выведены микрофоны, которых он, впрочем, никогда так и не увидел собственными глазами. Микрофоны, в смысле. Бобинные магнитофоны действительно были, например, на столе у главврача. И он действительно его включал на приемах пациентов, что производило неизгладимое впечатление на последних, независимо от их психического здоровья.

 

Так что Дима решил молчать. Это и был его стратегический план. Молчать и ни на что не реагировать. Не вестись. Потому что это, во-первых, толковой аргумент для нужной статьи. А, во-вторых, везде ж микрофоны, которые все записывают на адские медицинские бобинники. Молчать, кстати, было непросто. Например, как-то сосед по палате начал рассказывать Диме о «классной одесской группе «Монте Кристо», играющих настоящий матьего металл!» Да, «Монте Кристо» тогда, в конце 80-х, действительно шумела в городе, и это была Димина группа, он там был гитаристом. Об этом молчать при неожиданном поклоннике было невыносимо. Но Дима справился. Ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Невидимые бобинники в стенах зафиксировали лишь мёртвое минутное молчание.

А однажды Дима шёл по коридору, а ему навстречу шел Борис Иосифович, прораб-строитель, у которого десятиклассник Дима работал на стройке на уроках УПК. Были такие – Учебно-Производственный Комбинат назывались. Там по идее должны были старшеклассникам давать какие-то начальные профессиональные качества. Ходили слухи, что где-то даже права выдавали после этих УПК. Но по факту все было совсем иначе, и школьники выбирали как правило стройку, с ней было как-то легче всего. Вот к Борису Иосифовичу они и попали. Разумеется, Борис Иосифович им сразу сказал, чтоб они делали что угодно, лишь бы на глаза не попадались да делам не мешали. И школьники рубились себе в сало по стройке, перепрыгивая с балкона на балкон, точнее с их остовов, без боковых стен – одно неверное движение, и ты летишь на арматуры с четвертого этажа, т.е. труп. Невинные детские игры 80-х такие невинные, не то, что эти современные компьютерные стрелялки, где сплошь бездуховность одна. А Борис Иосифович в это время «занимался делами», в смысле вечно что-то мутил. Ну и вот, видимо, домутился – в СССР от тюрьмы могла спасти только психушка. Вот они и встретились на дурдоме – бывший прораб и бывший школьник. Очень медленно прошли друг мимо друга. Здороваться нельзя. Никто ничего не должен знать: бобинники и микрофоны – они не спят! Лишь на мгновение взглянули друг на друга, улыбнулись лишь уголками глаз, да и разошлись себе, каждый к своему диагнозу.

 

Дима добился своего. Он всегда добивался своего, а тут вообще вышел по-королевски – не «7б», но «7а»! И вот как это произошло. Вызвал его к себе в очередной раз главный, стали общаться, слово за слово, и тут выяснилось, что у Димы нет своей чашки и ложки. А в советских больницах без чашки и ложки, это как переходить границу без загранпаспорта. Ну и главный недоумевает:

 

- Да как же так, Дмитрий? Может вам свою чашку предоставить?

 

- Не надо. Простите, а можно от вас позвонить?

 

- Куда?

 

- Домой.

 

- Что ж… Звоните, конечно.

Дима набирает домашний номер. Это был один из самых сложных разговоров в его жизни. Потому что ну как же так? Ну ведь взрослые же люди. Он же воспитанный мальчик из одесской интеллигентной семьи. Папа – капитан дальнего плавания. И тут приходится перед ним разыгрывать этот спектакль. Да как же так?


- Алло?

 

- Папа, привет.

 

- Привет, Дима! Что такое? Что-то случилось?

 

- Да, папа. Случилось.

 

- Что такое? Что произошло? Дима! Не Молчи!

 

- Папа. Я забыл чашку с ложкой. Папа – я не взял их с собой!


И тут Дима начинает натурально реветь и плакать, по-настоящему, со слезами на глазах. В истерике бросает трубку и зарывается лицом в ладони.

 

Еле успокоили. А как успокоили, так главврач и распорядился его отправлять домой. 7а. К службе не пригоден. Ни в военное, ни в мирное время. Никем вообще. Даже писарем. Никогда. Не подпускайте этого человека к армии на расстояние выстрела!

 

И лишь невидимые бобинники где-то в стенах Свердловки беспристрастно продолжали фиксировать анамнез на свои такие же невидимые микрофоны.