Document
Питаться просрочкой и не покупать то, что можно подобрать: история фригана

Его зовут Лёша и живёт он в Одессе. Его представления о жизни достаточно просты, но вряд ли укладываются в рамки привычных. Хотя стиль жизнь под названием фриганизм понемногу набирает популярность в развитых странах, в Украине фриганами чаще становятся не по идейным соображениям, а в связи с бедственным положением. Поговорили с Лёшей о его жизненной позиции и личном выборе.


Если по-модному, Лёша – фриган, создатель экспериментальной музыки в стиле circuit bending и яркий представитель DIY-культуры. Если по-простому, он подбирает на помойках то, что другим не нужно, и даёт находкам вторую жизнь. И нет, Лёша – не бомж, у него всё в порядке с социализацией и рассудком. Просто он не может иначе. 
 

На вид Лёше лет 40, хотя сам он говорит, что после 25 перестал следить за возрастом. Его длинные волосы с проседью собраны в хвост, на носу – очки. Он вставляет сигарету в мундштук и закуривает. «Если хочешь, угощайся», – говорит Лёша, протягивая мне молдавские контрабандные сигареты без фильтра, которые купил на Привозе.

 

Впрочем, покупает Лёша далеко не всё: большую часть вещей, да и еды, он находит на помойках. Последние полтора года Лёша активно «фриганит» – то есть собирает просроченные продукты, которые выбрасывают крупные супермаркеты.

Сетевые магазины уничтожают еду, у которой вышел срок реализации, но срок её годности практически не ограничен во времени. Это как электрические лампочки – они должны портиться. Для того чтобы экономика работала, нужно что-то продавать снова и снова. Или не продавать, а выкидывать.

Лёша – веган. На помойках его больше всего интересуют фрукты и овощи. Иногда он забирает сыр и молочку, которую выкидывают десятками килограммов. Что похуже – Лёша оставляет себе, что получше – отдаёт своим друзьям. Для раздачи продуктов он даже создал чат в одном из мессенджеров.

 

На поиски еды Лёша выходит поздно вечером, когда магазины уже закрываются. Списанный товар супермаркеты выносят не в обычные, а в собственные мусорные баки, которые часто находятся под охраной. Со сторожами, как правило, можно найти общий язык. Но иногда охранники требуют выбросить всё, включая еду, найденную у другого супермаркета. Последнее время искать продукты стало особенно сложно – на баки начали вешать замки. Тут Лёша затягивается сигаретой и философски спрашивает: 

Является ли мусор общественным достоянием или это частная собственность? Имею ли я право, как гражданин, на часть своего общественного достояния? Имею ли я право искать и находить что-то в мусоре? Что угодно?

Лёша размышляет, как наладить диалог с супермаркетами и найти какой-то компромисс. Он хочет, чтобы продукты не уничтожались, чтобы их можно было прийти и законно забрать. Как в Европе. Там, говорит Лёша, продукты утилизируют исключительно «зелёными» методами. А поскольку это дорого, супермаркетам легче раздать, чем уничтожить еду. В Берлине, например, магазины сами создают чат ботов и оповещают людей о том, где, когда и какие списанные товары можно забрать, не копаясь в мусорных баках.
 

В Украине мусор – это очень выгодно. Выгодно создавать условия, чтобы не работал раздельный мусор. Мы с тобой платим за вывоз мусора. За это платят все. Чем меньше расхода на его утилизацию, тем больше прибыли у тех, кто мусор вывозит. Это не капитализм как капитализм, а какая-то обезьяна с микроскопом, которым гвозди забивают. Кстати, хочешь, фригу покажу?

Тут Лёша встаёт и достаёт из кухонного шкафа несколько нетронутых стеклянных баночек. Товар явно импортный – инструкция на украинском наклеена поверх иностранной. Я заинтригована. Оказывается, это дорогой итальянский конфитюр – луковый и томатный. Рискую попробовать и… оказывается, вкусно. Продукт действительно не испорчен. Смакую деликатес и думаю, что он бы отлично дополнил какой-нибудь соус для пасты болоньезе.

 

Впрочем, деликатесы для Лёши не редкость. Он и трюфели частенько находил. «И как они?» – спрашиваю. «Как трюфели», – отвечает Лёша и улыбается. Потом подходит к холодильнику и показывает на дверцу: там наклеены этикетки от фруктов, что удавалось найти: манго, авокадо, папайя, ананас, а ещё этикетки дорогого французского сыра.

 

Лёша говорит, в баках можно отыскать и пиво, и вино – полупустые бутылки часто выбрасывают после дегустаций. Такую «фригу» особенно любят бродяги, но Лёшу алкоголь не интересует – он не пьёт.

Я – не совсем асоциальный человек, социальные связи у меня в порядке.

Неожиданно во время нашего разговора на кухню заходит пожилой мужчина лет 70 и очень интеллигентного вида. Говорит он на русском, но с явным западным акцентом. «Это Харрис, мой друг из Антарктиды», – обращается ко мне Лёша. «Он застрял в Украине из-за карантина, гостит у меня». Окей. Из кухни мы переходим в Лёшину комнату. Хотя я бы скорее назвала её мастерской. Тут полки с инструментами, несколько столов и куча компьютеров, причудливо соединённых друг с другом. На одном из них стоит голова игрушечного пупса с лупой вместо глаза. Тут Лёша работает с радиоэлектроникой.
 

У каждого своя причина фриганить. У меня есть выбор – пойти в магазин купить вкусняшек, или на эти деньги купить новые радиодетали. Я выбираю радиодетали.

В своей мастерской Лёша колдует над микросхемами, записывает видео и музыку. Многое из того, что находится в этой комнате, тоже с помойки: например, два компьютера Intel Core i5 Лёша нашёл и сам починил. Ещё часть оборудования докупал на барахолках и olx.  
 

Я играю на синтезаторах, но не промышленных, а на тех, которые не должны синтезировать звук. Это могут быть схемы для телевещания, части от детских игрушек, где записаны семплы. Я микширую эти звуки, искажаю их.

Экспериментальную музыку Лёша играет под псевдонимом Ereh Saw. С ней он выступал и по Одессе, и по миру: успел поиграть в России, Польше, Италии и Китае.
 

В Китай я приехал пустой. До фестиваля в Шанхае поехал в Гуанчжоу – это «мекка» производства электроники. Мне нужны были микросхемы, которые я знал только по звуку. Я приходил на фабрику, брал их и потом паял в хостеле. Мне их надо было послушать. В итоге спаял и поехал с ними играть на фестиваль.

Радиоэлектронике, как и многому другому, Лёша нигде не учился – всё осваивал «методом тыка». «У меня тысяча специальностей и ни одной профессии», – говорит он о себе. Он экспериментирует с видеосъёмкой, делает сайты, когда-то основал свой интернет-журнал, а сейчас с друзьями работает над созданием студии шелкографии: нашёл на помойке стол, отреставрировал его, прикрутил к нему лампы – и получил конструкцию для экспонирования шелкотрафаретов. Я бы назвала Лёшу инженером, но он предпочитает слово «хакер».
 

Я «хакаю» всё на свете – ищу уязвимые места в системе. Я могу соединить что угодно с чем угодно. Я использую то, что под рукой. Всё, что я делаю, не было предназначено для тех целей, что я выбрал – все решения нестандартны. Я делаю вещи из того, что в большей степени выкинуто и не нужно. Обычно люди так не делают. Люди пользуются сервисами, которые предоставляют им готовое решение, вместо того, чтобы придумать своё решение и реализовать его.

Кстати, фриганство для Лёши – тоже «хак» системы, уязвимое место общества потребления. Я бы по старинке назвала его увлечения «очумелыми ручками», но в мире это принято называть DIY-культурой (do it yourself – сделай сам). И дело тут не только в техническом аспекте, философия DIY – делать всё самому, независимо ото всех. Но Лёша хмурится, когда я пытаюсь заговорить о философии:

Какая тут философия? Я делаю так, потому что не могу иначе. Я голодный – я буду брать еду там, где мне выгодно. Я хочу играть музыку, но не могу позволить себе купить дорогой синтезатор. Значит, я буду делать его сам, из говна и палок. Я пытаюсь найти такой путь, чтобы действовать не деструктивно, а конструктивно. Вот, когда я не буду пользоваться деньгами, я буду по-настоящему свободен.

Так или иначе Лёше приходится пользоваться деньгами, а значит, и работать. Его государственное образование закончилось на флотилии юного моряка и мореходном училище, но за свою жизнь он успел заработать деньги на тысячи (без преувеличения) разных вещей. Он делал подкасты для околонаучного журнала, работал в мастерской по изготовлению мозаики, охранял стоянку, работал в хостеле администратором, был электриком на стройке и матросом на яхте. И это, кажется, только начало длинного послужного списка.

 

Для Лёши так называемая обычная работы – это цена его независимости. Он не берёт гранты, не просит помощи у государства, а делает всё сам и говорит, что это обычная свобода воли. «Всем бы быть такими свободными», – замечаю я. «Иногда приходится жертвовать свободой, чтобы иметь возможность заплатить коммуналку», – отвечает Лёша.

 

Но по моему ощущению, свободой он поступается редко, чаще, наверное, жертвует удобствами. Однажды он отправился в велопутешествие из Одессы в Рим, не взяв с собой даже палатки: вместо неё была тепличная плёнка для «крыши». А картонки для «пола» Лёша находил в процессе. Так и проехал по Грузии, Турции, Греции и Италии.
 

Один мой товарищ написал на меня эпитафию. Он сказал, что на моей могиле друзья напишут: «Он памятник себе принёс с помойки.

Лёша точно свободнее меня. Всё интервью я пыталась подогнать его под какое-то определение: «инженер», «композитор», «анархист». Но все эти определения были в рамках системы, а Лёша, я так поняла, не любит, когда его запихивают в рамки. И всё же после моего очередного вопроса «Как тебя обозвать?» он ответил:
 

Я – пролетарий. Хочешь меня обозвать – назови артистом. Хочешь меня технически обозвать – назови хакером. Хочешь меня политически обозвать – назови анархистом-индивидуалистом. Я против всех и, в первую очередь, против себя. Но с собой мне легче договориться, чем, например, с государством или с какими-то отдельными его проявлениями.

За время разговора мы выкурили всю пачку контрабандных молдавских сигарет. Я собираюсь уходить и в прихожей вспоминаю, что на улице похолодало. Лёша указывает на клетчатый платок: «Хочешь, возьми арафатку… она тоже с помойки». Потом смеётся и, подумав, замечает:
 

Знаешь, а вообще я – антрополог. Изучить людей на этой планете, их культуру и различия можно только так – по их мусору.