«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой

В 1980 году по СССР прокатилась олимпиада, умер Высоцкий, кто-то родился, как я, а Красносельский дом-интернат для девочек с особенностями развития, от 4 до 18 лет, отпраздновал новоселье. Наверное, я чувствовала себя при рождении не очень: стык десятилетий, в перспективе маячил развал Союза, до сих пор так и неясно, то ли я – поколение X, то ли Y, и где мой пионерский лагерь. Хорошо, что девочек в доме-интернате, подобные вопросы не мучили никогда.


До постройки нового, большого и удачного на мой взгляд, здания девочки жили в маленьком, похожем на коровник, по своей форме, доме напротив кипящей стройки. И вот 80-е во всей красе ворвались в наше село. Красносёлка – очень близкий к Одессе областной населенный пункт. Всего пять километров от жемчужины, и ты напеваешь «ой, були-були на селі» и намазываешься до самого рта волшебной грязью. Красносёлкой село называлось не всегда. Изначально это немецкая колония Гильдендорф, год основания 1829-ый. Разрослось оно вдоль Куяльницкого лимана, чернозём и страшно полезный для здоровья воздух – это здесь. Но вернёмся к нашим девочкам.

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №1

Моя бабушка и тётя по отцовской линии всю жизнь посвятили работе в доме-интернате. Бабушки уже нет с нами, а Боришполец Ирина Михайловна и сегодня воспитатель, её стаж равен моему возрасту – 39 лет. Такая работа – это труд для настоящих титанов. Далее по тексту, я буду называть интернат домом, потому что именно таковым он является для всех его жительниц.

 

В 80-е годы, как и сегодня, в доме проживало более ста воспитанниц. Сейчас около ста сорока. Если они доживали до цветущего возраста восемнадцатилетия, их увозили в дома для престарелых, в которых они проводили остаток своих дней. Таких домов в Одесской области несколько. По моим данным, десять лет назад возраст пребывания в Красносельском доме увеличили, и девочки остаются здесь надолго.

 

Когда я была маленькой, между домашними мы называли дом «Олимпийский мишка». Медведь из плитки на фасаде, подарок олимпийского года, очень украсил скучноватую монументальную архитектуру здания, и дал ему приличное имя собственное. Плиточная композиция с изображением олимпийского символа сохранилась, но требует реставрации.

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №2

Историй, связанных с домом у меня в голове множество, все они тесно связаны с местом, где я выросла, с моей семьёй и самоидентификацией. После школы я переехала реализовываться в Одессу, но все 20 лет живу гибридной жизнью, и сбегаю в село при первом удобном случае. 

 

У дома был очень специфический незабываемый запах – описать его практически нереально. Это не было похоже ни на что, что я когда-либо вдыхала в жизни впоследствии. Он был везде: в столовой, коридорах, актовом зале, медпункте и кабинетах. Выйдя из помещения, он ещё долго преследовал тебя. Если бы меня выкрали и держали с мешком на голове в доме у девочек, я бы точно знала, где нахожусь.

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №3

Много лет назад некоторым девочкам разрешалось гулять по селу. И, конечно, они приходили под бабушкину калитку и громко звали кого-то из нас по имени. Я помню, как приходила Маша, она была самой старшей на тот момент в доме, её возраст давно перевалил за 18, и её по каким-то причинам не отправляли дальше. Но в воздухе всегда витало это страшное «она поедет в Барабой», оно звучало, как «её вот-вот отправят по этапу». Почему я это так запомнила? Думаю, потому что жизнь в нашем доме и в доме в селе Барабой очень сильно отличалась, и взрослые это знали.

 

Прошло более тридцати лет, но я легко могу воссоздать в памяти Машины, нетипичные для моего быта, лицо и голос, хотя не помню многих других моментов из детства. Память – вещь причудливая, в ней «то пусто, то густо». Взлохмаченная стрижка под мальчика, ярко красная помада, ядовитые тени (зеленые или голубые) и непременно серёжки! Маша приходила поговорить на пять минут, приносила новости и отправлялась дальше по делам. Старшие угощали её сладостями или фруктами. И всегда говорили: «Ну всё, Маша, давай домой». Первое время после знакомства мы с двоюродным братом побаивались Машу, но потом привыкли к её визитам. Машу знали все в округе, она застолбила за собой всю территорию села. Она здесь жила, значит, это и её село. Не помню, чтобы тогда кто-то из девочек дома был таким ярким и свободным, как она.

 

Моему брату повезло меньше чем мне, и обыкновенное гендерное неравенство всему виной. Практически весь трудовой состав дома – это женщины. Хотя сейчас у них очень хороший руководитель, и это мужчина. Тем не менее, почти все девочки дома однажды собрались за моего брата замуж. Конечно, мы бывали в доме не часто, нам было чем заняться в своём, но девочки всех очень хорошо запоминали. Помню, как однажды мы с братом были даже не на территории дома, а проходили мимо. Толпа девочек прилипла к забору с внутренней стороны, и кто-то крикнул: «Витя, Витя, я люблю тебя! Витя, будь моим мужем!» и все как одна повторили «Витя, будь моим мужем!». Надо сказать, брат у меня был впечатлительным мальчиком, да и мы были совсем детьми. Желаемому мужу не было и девяти лет. Он был немного в шоке тогда.

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №4

Хочу сказать, почему для меня так важно это определение «дом» –  не учреждение, как называют его депутаты, которые регулярно приезжают теперь сюда снимать сюжеты для телевидения, а именно дом. В бабушкином доме старшие называли его «детский дом», а младшие могли на вопрос «где бабушка?» брякнуть в ответ «в дурдоме». Я попадала к девочкам в гости и в подростковом возрасте, но тогда ответить так мне в голову уже не приходило. Их присутствие рядом было совершенно понятным и обыденным. Они жили в нашем селе в своём доме.

 

Однажды моя старшая подруга привела меня к ним на урок музыки, а еще я тогда впервые поела в их столовой. Что-то очень простое, суп и каша с подливкой, кажется. Мне было вкусно! Хотя запах дома тогда еще присутствовал в нём очень выразительно. Подруга играла на пианино и, поскольку навыков дисциплинировать их толпу у нас особо не было, мы устроили какие-то какофонические песни и пляски в актовом зале, много обнимались и смеялись, как кони. Тогда я поняла, какая это насмерть изнурительная работа и что объятия для девочек – самый главный наркотик. Контакт, ласка, тепло другого человека, мне кажется, наиценнейшее для них удовольствие.

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №5
«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №6

Вплоть до конца 90-х девочки, не все понятно, выходили в село. Я не помню в каком году, чтобы избежать проблемных ситуаций, они вдруг исчезли с улиц. И про них мгновенно все забыли, даже я. Не думаю, что те, кто родился на двадцать лет позже меня, и чьи родители не работали в доме, что-то знают об их существовании. Но до изменений в их распорядке главных выхода в году было два – Пасха и Проводы.

 

От них всегда было рукой подать до кладбища. Оно лежит как на ладони, если выглянуть с верхних этажей из окон дома. Весёлые, они с нетерпением ждали этих дней, не потому что притащат оттуда невероятных размеров сумки с яйцами, мятыми пасками и конфетами, дом всегда снабжался очень хорошо. А, в первую очередь, потому что им будут рады на каждой могилке, куда они зайдут, хотя и конфет много не бывает. Мы с мамой в поминальный день всегда ждали, пока к нам «на огонёк» зайдут именно девочки, а не местные алкоголики. Это был целый ритуал. Они заходили за кладбищенскую оградку, как правило, по двое. Сумки с праведной добычей были такими тяжелыми, что они почти волокли их по земле. Но девочки всегда крепкие, особенно в руках. В молчании по нашим родным они проводили с нами несколько минут. Инстинктивно, а не потому что они скорбели с нами, но это было неважно. Потом они так же молча складывали кулёчки с едой в сумки, и мы с исполненным долгом и облегчённой душой покидали кладбище. А они продолжали ходить по нему, как невидимые этому миру грустные ангелы. В самом начале кладбища есть длинный ряд одинаковых могил. Это могилы девочек из дома.

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №7
«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №8

Я часто слышу от людей осуждения в адрес родителей девочек с особенностями развития, которые приняли решение поселить их в такие дома. Я не знаю, где выдают права для подобных суждений. Но я знаю, что, когда спустя много лет пришла к ним в гости, я вновь убедилась, что это и есть их настоящий большой дом. И я не уверена, что в другом месте, пусть даже с родными, им будет лучше.  

 

На этот раз я попала немного в другое место. Но, как в самой лучшей на мой взгляд художественной книге на тему замкнутого социума «Дом, в котором…» Мариам Петросян, дом – существо вполне живое и подлежащее изменениям. И меняют дом его обитатели. На улице вымахали берёзы, выросла большая аллея роз. От запаха из детства не осталось и следа, теперь он только воспоминание. Всё по сути то же, но другое. Я не вспомнила ни одного поворота в лабиринте дома, но в нём, как и прежде, живут более ста больших и маленьких девочек. Дому помогают депутаты и бизнесмены, да и район у нас небедный. Девочки постоянно ездят куда-то, наперебой пытаются поделиться своими впечатлениями. Такие встречи очень эмоциональные и сложно поддаются описанию, но для меня в них нет ничего неестественного или необычного. Это просто девочки, это не просто девочки, это просто их дом, дом, в котором они живут.

 

Фото: Святослав Линников

«От них всегда было рукой подать до кладбища»: история одного дома-интерната под Одессой - изображение №9