Document
Ностальгическая история о том, как Банча Топилов на филфаке учился

Я поступил на филфак в 1993 году, и уже тогда профессор Арнольд Алексеевич Слюсарь был древней развалиной далеко за 70.


Впрочем, не только сейчас, Кит Ричардз с начала 70-х вроде как числится «древней развалиной». Но потому он и Кит Ричардз, а Арнольд Алексеевич всего лишь Слюсарь, профессор-преподаватель в Одесском университете имени Мечникова, типичный партийный филолог-бюрократ с портфельчиком и темным кукрыниксовским лицом, который лет 10 не мог получить докторскую, поскольку старательно интерпретировал золотой период русской литературы (а специализировался Слюсарь именно на Гоголе) исключительно в партийно-коммунистических тонах. Никаким полётом фантазии там и не пахло.

 

Как-то у одного великого математика стали расспрашивать о его учениках. Типа как там тот, а как этот. А вот, кстати, помните, у вас такой-то был? Что с ним сейчас?

 

- А, этот... - отвечает с досадой учитель. - Он подался в гуманитарии. Для математики у него слишком мало фантазии.

 

Вот так же и со Слюсарем. Это был флагман классицизма и партийной традиции литературы, пусть даже и 19 века. С тех самых советских 60-х, заметьте. Пиджачок, галстучек, рубашечка, дипломатик. Он был ужасным преподавателем. Получить у него зачёт было настоящим испытанием. Вопросы на экзамене могли быть буквально такими:

 

- Сколько было пуговиц на мундире у Чичикова?

 

А? Сколько? Сколько было пуговиц на мундире у Чичикова? Ты мог сколько угодно растекаться мыслью по древу, рассуждать о Гоголе и его значении для русской, да что там для русской, для мировой литературы! Ведь если рассматривать «Мертвые души» в контексте современных процессов европейской литературы, то... И тут у тебя спрашивают, сколько же было пуговиц на мундире? И ты такой... Мммм... Не помню... Ага, яснопонятно, не читали, значит, не читали. А пуговиц было 48. Или что-то вроде этого. Забыл за 25 лет. Но знал это. Помнил. Потому что сдать Слюсарю предмет – это вам не в дедлайн какой-то вписаться. Для этого настоящие яйца нужны. Яйца филолога.

Или вот, например, какого цвета было платье на первом балу у Наташи Ростовой? Какого? А? А? Ааааааа? То-то же. Розового. Невероятное количество ненужных знаний ты выносишь после одесского филфака.

 

Однажды Слюсарь вызывает меня, второкурсника, к себе в кабинет. А надо заметить, что тогда я был ещё хуже, чем сейчас (хотя казалось бы – куда уж хуже?) Меня всё так же ничего не интересовало, кроме Заппы и Ледзеппелинга, но при этом мне было 18, и я выглядел максимально дегенеративно: хаер, клеша, шляпа на голове, в общем – ужасный псевдохиппи постсовкового образца начала 90-х. Серьга в левом ухе, разумеется. И вот вызывает меня лично Слюсарь, страх на весь филфак нагоняющий, в свой кабинет для приватной беседы. Захожу.

 

- Присаживайтесь. Вы знаете, почему я вас вызвал?

 

- Нет, Арнольд Алексеевич.

 

- Гм... Ну ладно... Раз вы не понимаете столь очевидных вещей... (Арнольд Алексеевич был рабом 19 века, и не без некоторой галантности старался взаимодействовать с реальностью с помощью лексических форм столь любимой им эпохи) Видите ли... Гм... (Нет, он не стеснялся, он всего лишь подбирал соответствующие обороты речи) Наш факультет издревле слыл прибежищем для интеллектуалов, для людей, не чуждых творчеству, изысканной словесности, у которых интеллигентное восприятие бытия является не столь доминантой, сколь необходимым фундаментом, базисом. Понимаете, о чём я?

 

- Ээээээээ, – сказать, что я остолбенел от такого вступления, это ничего не сказать. Я был обескуражен не меньше, чем если бы милая старушка, фанатка Пришвина, прочитала бы Берроуза.

 

- Ваш внешний вид.

 

- Мммммм... Шта?

Тут вы должны понимать, что я уже два года учился в этом заведении, и был всё время таким. Даже фланелевую клетчатую рубашку ни разу не поменял. За два года учёбы в универе я был готов ко многому, только не к этому – к пояснению за шмот. Слюсарь тем не менее продолжал:

 

- Ну ладно, волосы. Их можно постричь. А вот серьга в ухе... (Да, теперь можно признаться – когда-то у меня тоже была серьга в ухе. Но только в левом, как нас учили на улице!) Вы знаете, кто носит серьги?

 

- Кто? – спросил я настороженно, настраиваясь на обвинения в гомосексуализме. Но Слюсарь был не так-то прост!

 

- Ну как кто. Цыгане!

 

- ???

 

- Пираты.

 

- ?????????????????????

 

- Всякая нечисть. Серьга в ухе – верный признак маргинала, не чурающегося криминальными источниками дохода.


Вот так. А ведь это был 1994 год на дворе. Пираты! Клянусь! Он так и сказал! Настоящий флибустьер русской словесности, конечно. Сейчас таких не делают. Нынешний филолог только на «создание контента» способен, да на «креативный нейминг» одесских блюд. А вот вы спросите у него, сколько было пуговиц на мундире у Чичикова?