Document
Холокост в Одессе: история Давида, который выжил

Давид Айзенштейн родился в 1936 году в Одессе и про холокост он знает не понаслышке. Сейчас он живёт в Америке, но в августе 2018 года приехал в родной город и рассказал, как выживал в гетто. К Международному дню памяти жертв Холокоста мы публикуем воспоминания одессита.


27 января – Международный день памяти жертв Холокоста. По всему миру в этот день проходят мероприятия, призывающие вспомнить о колоссальной трагедии времён Второй Мировой войны – массовом уничтожении евреев. К сожалению, всё меньше остаётся тех, кто может рассказать, как это было. Но о таких вещах забывать нельзя.

 

16 октября 1941 года Одесса была оккупирована. Практически сразу представители новой румынской власти предложили всем евреям обозначить себя и по первому требованию явиться по указанному адресу. Естественно, и речи не было о массовом уничтожении. Но чувство опасности витало в воздухе.

 

В октябре 1941 года пятилетний Давид жил с родителями в переулке Нечипуренко угол Жуковского. На тот момент у него была большая дружная семья: папа и мама – Тевье и Ребекка Айзенштейны; две бабушки и два дедушки – Вольф и Фейга Айзенштейны и Меер и Ита Лерманы; сестра отца с дочкой – Фрида и Рита Филькинштейны. И все, кроме Давида с родителями, погибли в Доманёвке на его глазах.

Одесса держала оборону 73 дня. В это время Тевье Айзенштейн – отец Давида – работал на заводе Январского восстания и руководил выполнением фронтовых заказов. На этом заводе создавали невиданное оружие – например, начиняли взрывчаткой губную помаду и появлялся ИГПС, что расшифровывалось «и губная помада стреляет». Отсюда выезжали неопределённого вида танки НИ. Танк, который мастерился из подручных материалов, а НИ означало «на испуг». Один из них стоит в сквере на Разумовской угол Мясоедовской.

Директор завода обещал выдать Тевье «талоны на покинуть Одессу, когда будет идти последний эшелон». И на семью, состоявшую из 10 человек, дал всего два таких талона. Поэтому никто никуда не уехал. Давид помнит, как в Одессу зашли румыны, взорвали телефонную станцию, а после этого занялись людьми:

Я это помню, это очень странно для меня самого, я это помню, как будто это случилось вчера. 21 октября взорвали телефонную станцию, это круглый дом на Греческой площади. И на Дзержинского, там где клуб Дзержинского когда-то был возле парка. И после этого в Одессе начался террор. Террор заключался в чем? Что хватали людей прямо на улицах, не просто людей, а в основном еврейской национальности, врывались во дворы и выволакивали всех. На Проспекте Мира, Проспект Мира когда-то назывался, на каждом дереве висело по 3-4 человека. Вы это видели? Я сам лично видел, на третий день, я, как дети, я сам лично видел.

Семья Айзенштейнов не была богатой, но какие-то украшения в доме имелись. Вот их и раздавала мама Давида, чтоб не выдали, чтобы спрятали. Но всё равно Тевье и Ребекку забрали. В это время мальчик находился у соседки:

У нее была большая постель металлическая, она там меня спрятала и завалила разными вещами. Я там находился круглые сутки. Ночью она забирала эти вещи, и я имел возможность пойти в туалет. Она давала мне кружку воды, кусочек хлеба, и через час прятала обратно. И так каждый день, пока нас не направили в гетто, каждый день я находился в этой подонке и каждый день приходили с обысками солдаты с штыками и вытаскивали все это, штыками прокалывали и, первое время несколько раз я был в ужасе, я чувствовал, что штык идет на меня, я не мог ни кричать, ни передвигаться.

В результате семью Айзенштейнов схватили и поместили с остальными евреями в складские помещения на Слободке. После чего начали отправлять людей в Доманёвку. Так Давид попал в гетто:

В начале декабря начали формировать колонну. Зима была лютая – порядка 25 градусов мороза. Люди не знали, что происходит, кто брал стулья, кто санки, на которые складывали своё имущество и мы шли. Мы шли через Сортировочную, через Слободку, долго шли. Хотя, по моему представлению, колонна практически не двигалась. Мы вышли из Одессы в начале декабря и прибыли в Доманёвку уже в январе. Колонна была большущая, многие терялись, и один другому, такая почта-не почта, передавали: где Циля, где мой сын… Тех, кто не мог идти, обливали водой и они через два-три часа замерзали. Люди, которых тащили на санках, замерзали. Того, кто не мог ходить, конвоиры пристреливали. Тогда мама мне сказала, мол, будет поворот, ты в кусты нырни и делай вид, что писяешь. И я так сделал, кусты были выше меня. И сколько я стоял, я не знаю. И вдруг слышу истошный голос «Конвоир, конвоир, жидёнка забыли». Какая-то прохожая увидела, что я стою, она поняла, кто я такой, они услышали, один вышел, замахнулся на меня, я хотел увернутся, скользко было, я упал, и он прикладом дал мне по пальцам. И раздробил, у меня разные пальцы, схватил за шиворот и бросил обратно в колонну… Нас естественно никто не кормил, что взяли с собой, то и ели, другие погибали от голода, в Доманёвке сидели за колючей проволокой. Летом мы работали все без разбора на колхозных полях. Вокруг меня были люди из разных городов, не только из Одессы.

Вместе с Давидом в гетто были тысячи людей, но особо ему запомнился ребе Мошиах. Никто не знал, так ли это на самом деле, но называли его именно так. Он учил мальчика буквам, учил ивриту. Когда приходили с обыском в барак, Давида прятали, ребе Мошиах говорил, что надо Дувочку прятать. Почему Дувочку? Потому что он будет всех помнить. Рассказывая об этом, Давид начинает плакать. Говорит, что все эти люди снятся ему до сих пор, он их помнит.

 

В какой-то момент людей начали отправлять в другие лагеря. Так, Давид с родителями оказались в Богдановке. Там Тевье и Ребекка нашли своих родителей, и семья воссоединилась хотя бы таким образом. Тевье был механиком, ему поручали ремонтировать колхозную технику и порой, возвращаясь, он приносил полкочана кукурузы и мёрзлую картошку – вот и вся еда. И так продолжалось изо дня в день, из месяца в месяц больше двух лет. Всё изменилось только в 1944 году:

В конце марта мы ночью услышали выстрелы и крики, стоны. Это немцы и румыны начали отстреливать тех, кто был в Богдановке, всех подряд. Мы жили в бараке на втором этаже – окна были забиты досками. Вопли доносились с первого этажа, крики, выстрелы, и отец предложил всем, кто были с нами на втором этаже оторвать окно и прыгать. Сил ни у кого не было, попытки были сделаны, но ничего не получалось. А выстрелы и стоны приближались, приближались, приближались. Отец сам продолжал это делать и у него получилось. Это была зима еще, был снег, и в это время как раз пролетали советские самолеты, началась бомбежка. Отец спрыгнул, крикнул маме, чтобы она меня бросила, она меня бросила со второго этажа, сама спрыгнула, и тогда остальные попытались сделать то же. Немцы или румыны уже поднялись на второй этаж и увидели, как двое начали прыгать, и они их в упор расстреляли. Они упали как раз на нас, и этим самым мы остались живы. Потому что они увидели, что те упали, и они решили, что больше никого нет.

Подхватив ребёнка, Тевье и Ребекка ползком передвигались какое-то время. Давид не помнит – может сутки, может больше. Наткнулись на рощу, и оттуда рассмотрели «хату» и людей, которые то входили, то выходили из неё. Но Айзенштейны боялись к ней приближаться и оставались в роще. В результате на семью наткнулись эти самые люди. Оказалось, что они там живут, но при приближении румын или немцев, они прятались. Давид говорит, что эти мужчины и забрали их в дом. Ребекка повязала себе и сыну ткань на лицо – при обыске говорили, что у них тиф. Так и выжили. А когда узнали, что Одессу освободили, Айзенштейны выдвинулись в путь. Обе стороны центральной дороги были завалены трупами солдат – советских, немецких, румынских. Дважды семью подвозили, но до родного города они добрались лишь 18 апреля, спустя почти неделю:

Мы пришли в Одессу полностью босиком, в обрывках одежды. Пришли в свою квартиру – она была полностью пустая. Там кто-то из начальства румынского жил. А мы пришли – она была пустая. А потом мы увидели, что у соседки с первого этажа – окна во двор шли, и я видел, и родители видели – всё наше имущество: ковры, мебель, всё у неё было. И когда я, как пацан, сказал папе, мол, попроси у неё, пусть она отдаст. И она поняла наши взгляды, особенно мой, я хоть был маленький, но очень каверзный, она сказала, что не надейтесь, я вам ничего не отдам. Не надейтесь… А потом я увидел у одного мальчика, соседа, свой велосипедик трехколесный, я не мог этого выдержать, я подошел говорю, мол, дай покататься, он говорит – не дам. Так мы с одним парнем, который был вместе со мной в гетто, мы подкараулили и забрали велосипед, и соседи на нас смотрели очень неприветливо.

Документов у Айзенштейнов не было, и новый дворник регулярно присылал милицию. В течение трёх месяцев к ним приходили с угрозами забрать в тюрьму. Но, с помощью знакомых, Тевье всё же удалось восстановить документы – его многие знали в Одессе. Но в дом продолжали приходить, задавая множество неприятных вопросов. А семья просто старалась выжить. 

После окончания войны в Одессе царили разруха и голод. Давид рассказывает, что на Привозе продавали холодец, в котором находили фаланги человеческих пальцев. А хлеб выдавали по карточкам – 400 грамм на всех Айзенштейнов: Тевье, Ребекку и Давида.

Усилием воли семья выжила и успела пожить и в голодные послевоенные годы. Давид выучился, женился. У него родился сын. Ребекка Айзенштейн умерла в 64 года, Тевье Айзенштейн в 75 лет. И до последних дней они не хотели вспоминать Доманёвку, Богдановку, гетто. Давид так и не смог расспросить об оставшихся родственниках, кроме тех, что погибли. Сейчас он с женой живёт в Америке, и понимает, что эту память и эту историю нельзя замалчивать. Только в Одесской области за время войны были уничтожены более 100 тысяч евреев. Об этом нельзя забывать, и ни в коем случае нельзя допустить повторения. 

 

В Прохоровском сквере есть мемориал жертвам Холокоста – именно здесь когда-то начиналась «дорога смерти». На этом же месте была создана «Аллея праведников мира» - каждое дерево здесь высажено в честь одессита, укрывавшего и спасавшего евреев. 28 января в 11:00 состоится традиционное возложение цветов к мемориалу, приуроченное к Международному дню памяти жертв Холокоста.

Редакция «Лоции» благодарит сотрудников Музея истории евреев Одессы «Мигдаль-Шорашим» за предоставленные материалы.

Подписывайтесь на наш канал в Telegram.