Document
Это просто какой-то мистический ужас: интервью с Евгением Михайловичем Голубовским

Об альтернативных экскурсионных маршрутах и местах силы в Одессе мы поговорили с Евгением Михайловичем Голубовским, культурологом, писателем, вице-президентом Всемирного Клуба Одесситов.


 

Не секрет, что одесситы очень любят свой город. И когда к нам приезжает в гости друг из Киева или коллега из Праги, мы  радостно тащим их ощупать собственными стопами все 192 ступеньки Потемкинской лестницы, поглядеть на Дюка со второго люка и так далее… Но ведь Одесса таит в себе множество других, не менее интересных историй

 

 

Давайте представим, что у вас в гостях проездом оказался человек, никогда не бывавший в Одессе и есть всего час на то, чтобы погулять с ним. Каким был бы маршрут?

 

Я бы провел его по Пушкинской, я люблю эту улицу ― в ней сохранился дух старой Одессы. Я бы ему рассказывал не столько о домах, сколько о тех, кто в них жил и работал. Проходя мимо музея Западного и Восточного искусства, я рассказал бы об Олеге Соколовом, человеке, который по сути в 50-е годы совершил невероятное. Он показал, что можно работать и жить вопреки тому, что делают все. Он делал абстрактные вещи, он не боялся это выставлять. Его тысячи раз дергало КГБ и кто угодно ― он оставался самим собой. И оказалось, что он прав. Он прав, а не те, кто были рядом и зарабатывали деньги. Я бы прошел по той же Пушкинской и показал бы редакцию «Комсомольской Искры», в которой в 60-е годы мы печатали Мандельштама, Волошина. Которая опять-таки ― вопреки, но делала что-то такое, чего может быть нельзя было делать тогда. Потом бы перешел постепенно в Отраду. Мне кажется, это один из немногих районов города, где еще остался дух старой Одессы. В той же Отраде жил Евгений Ермилович Запорожченко, друг Валентина Катаева. Когда Катаев приезжал в Одессу, единственный с кем он общался по душе, а не по обязанности ― это был Женя Запорожченко. Там же жил Сергей Зенонович Лущик, совершенно фантастический коллекционер, знаток старой Одессы. То есть для меня Одесса всегда не в домах, а в людях. И в общем ощущении города. А это ощущение именно и складывается из человеческих судеб. Из того, кто, как и когда населял наш город.

То есть для меня Одесса всегда не в домах, а в людях. И в общем ощущении города. А это ощущение именно и складывается из человеческих судеб.

 

А если бы времени на прогулку было чуть больше, и вы решили бы показать ему еще и ваши личные «места силы» в Одессе? Что это были бы за места?

 

Я люблю музеи, я обязательно повел бы его в археологический музей ― самый первый музей нашего города. Когда-то, еще во времена Пушкина, жил в Одессе Бларамберг, удивительный человек, собиравший античные коллекции. А потом свои античные коллекции он взял и подарил городу, и не просто так подарил, а еще и постарался, чтоб музей был создан за его собственные деньги. Так возник в Одессе археологический музей, археологическая коллекция ― конечно я бы показал это. Дальше для меня очень важны в нашем городе его морские панорамы. Я очень люблю морскую панораму, открывающуюся с 12-13 станции Большого Фонтана. Ее застраивают, ее уничтожают, ее убивают и, тем не менее, где-то вот эта вот дуга остается и она привлекает всегда меня. И тут можно было бы рассказывать и о Юрии Михайлике, который жил невдалеке, и о Вите Лошаке, который жил рядом. И как мы гуляли вдоль и поперек по этим фонтанским дорогам, размышляя, разговаривая, вспоминая о том, что здесь жил когда-то Федоров, тут бывал Бунин ― это литературная Одесса, это места связанные с Анной Ахматовой... В конце концов ее первая влюбленность, как не смешно, в этого писателя Федорова. Через месяц или через полгода она уже писала, что при его поцелуях «пахнет борщом». Но это было через месяц, а до этого она написала самые первые три стихотворения, связанные с его поцелуями. Я, конечно, повел бы такого человека на Молдаванку. Потому что без Молдаванки тоже трудно представить Одессу. И Молдаванка в чем-то еще сохранилась. Да, это уже не бабелевская Молдаванка, нечто совершенно другое, но опять-таки очень-очень одесское. Так что в Одессе есть еще возможность и желание куда-то повести друзей, чем-то поделиться с ними.

 

А если бы вашим гостем оказалась девушка, куда бы вы ее точно не повели?

 

Ну, во-первых, мне кажется, что девушка должна видеть все, ощущать все. Девушка ничем не отличается от молодого человека. Может быть, я ее не повел бы на таможенную площадь, где когда-то собирались проститутки этого города. Кстати, я уже давно не знаю, где они собираются. И это моя вина и моя беда, будем так говорить. На моей памяти они собирались около филармонии, их было много около входа в интерклуб (Интернациональный клуб моряков, - прим. ред.). И там можно было выбирать любую. Мы приходили в бар «Красный», где опять-таки они все были такие же, как и мы. Никакой разницы: мы пили кофе и они пили кофе, мы пили коньяк и они пили коньяк. Так что и туда я мог бы повести и водил любую из своих знакомых девушек. А все таки, куда бы не повел по-настоящему, наверное, в Аркадию. Меня настолько раздражает и мучает то, что произошло с Аркадией, вот этот вот лес идиотских домов, которые убили старую Аркадию. Я уже даже не говорю об аллее с пальмами, это такая была чуть-чуть мещанская экзотика, забавная, добрая, но ладно ― с этим в какой-то мере можно и согласиться, она не навечно. А вот то, что сделали с Аркадией в целом, с Гагаринским плато, которое застроили как сотами этими безумными домами, на это человеку смотреть нельзя. А девушке особенно ― родит не того. Это шок. Шоковое впечатление. И вообще, в городе так много шокового появляется… Пару дней назад проезжал на машине, и тут мимо промчался черный трамвай! Цветные могут быть, да любого цвета, но черный? Это просто какой-то мистический ужас. Или едем по той же 12-13 ст. Фонтана, я поворачиваю голову от моря в сторону фонтанских домиков, и стоит какое-то странное чудовище, невысокое ― 2-3 этажа, не больше, но вполне напоминающее колумбарий. Черное, с огромными какими-то выносными стенами. Я спрашиваю: «что это?». Мне говорят: «чья-то дача». То есть, если бы мне сказали, что тут строят место для сжигания трупов ― я бы не удивился. Но неужели человеку в страшном сне могла присниться вот такая собственная дача? Все бывает...

 

 

Евгений Михайлович, а есть ли у вас какие-нибудь места, самые сокровенные, которые вы бережете только для себя, никому не показываете и не рассказываете о них?

 

Ну есть несколько мест, которые, так сказать, остались из детства, и ни с кем бы я не стал делиться ими, они внутренние, они мои. Мы вернулись в Одессу летом 44-го года. Госпиталь, где мама служила военврачом, перевели из Сочи в Одессу.  Это был, насколько я понимаю, июнь-июль 44-го года. Лето. Жаркое лето. Поселились на Кузнечной улице, а вся Спиридоновская была в развалках. Ну что можно себе представить более заманчивого, загадочного для пацаненка в 7 лет. Мы ходили по этим развалкам, там военнопленные то ли румыны, то ли немцы, ― я сейчас уже не соображу ― начинали отстраивать дома, мы их подкармливали кусочками хлеба. В общем, эти впечатления очень страшные, внутренне таинственные и, конечно, чисто мои. Я даже вот, когда писал свои мемуары, не стал об этом писать. Я не нашел каких-то слов нужных и не нашел способ передать вот эти ощущения. Или первые заходы в катакомбы. У нас во дворе на Кузнечной, 29 нам выделили сарай для угля. Это была часть катакомб и мы спустились с отцом, отец пошел с фонарем, и я тогда впервые попал в катакомбы. Я сделал два шага и ничего ― полная темнота. И я уже никого не вижу, и отца не вижу, и не знаю где я. Я заорал, отец меня схватил за шиворот, и я понял, что он рядом. Два метра какие-то, три. Я  сделал два-три шага, но мне казалось, все ― я ушел навсегда, больше я никогда никого не найду. Вот какие-то такие впечатления, конечно, не для того чтобы делиться ими с приезжими.

 

 

Если бы у вас была возможность изменить в Одессе всего одну вещь, что бы это было?

 

Мне кажется, что в этом городе нужно объявить мораторий. Нужно запретить дальше строить всем этим кадорам, новобудовам и прочим прочим. Есть для этого новые районы, есть для этого поля. Отстраивайте социалистические или капиталистические города, как вам больше нравится ― оставьте в покое центр города. И, может быть, я бы заселил город другим населением, но это уже вряд ли получится.