Бйорн Гельдхов: монолог — это скучно

Недавно в рамках международного фестиваля «Зеленая волна» Одессу посетил куратор арт-центра Пинчука Бйорн Гельдхов. Одесситы пытались узнать у него о том, стоит ли в современном мире пользоваться понятиями «хороший/плохой вкус». Разговор, в итоге, вышел о цензуре, любопытстве и фэйсбучной критике.


 

О себе и о цензуре


Я в Украине 9 лет. Я вернулся в январе после короткой интрижки с другим учреждением в Азербайджане, оставаясь при этом куратором арт-центра Пинчука. Если говорить о бэкграунде, я историк искусства. Моя карьера в современном искусстве началась, когда я возглавлял журнал под названием Janus, который был на стыке философии, архитектуры, театра и современного искусства. А до этого я работал куратором в студенческой организации под названием «Итака», которая устраивала выставки в городе Лёвен, где я учился. И если я ничего не путаю, первую выставку я курировал в 19 лет. А в 20 я совершил первую провокацию. Я расскажу эту историю, потому что в Украине часто говорят о цензуре, а эта история покажет цензуру несколько иначе. Итак, в этой студенческой организации я делал выставку под названием «ménage à trois». Это игра слов — сексуальный смысл выражения и трое человек, работающих вместе. Для этой выставки нам предоставили помещение университета. Университет, в котором я учился, — старейший в европе, очень важный и серьезный. А я был молод и мне было важно провоцировать. Сейчас я немного старше, но все равно считаю, что провоцировать — это важно. Что мы сделали: у нас был шкафчик рабочего, доверху заполненный порнографией. Я не помню имя художника, он был не очень хорош. Но нам понравилась эта работа, потому что мы хотели поставить этот шкафчик рядом со шкафчиками профессоров университета. Я думаю вы можете представить, в каком восторге были студенты, которые представляли, как старые и почтенные профессора будут проходить мимо и увидят этот открытый шкафчик, который намекает на то, что лежит в закрытых шкафчиках профессоров. И некоторые профессора увидели это до того, как мы открыли выставку. И вот однажды утром мне звонит ректор университета. Что очень необычно, потому что ректоры не звонят двадцатилетним студентам просто поболтать. Он позвал меня и коллег к себе в кабинет. Мы очень интересно поговорили и он сказал: «вы знаете, я не могу это разрешить». Мы спросили: «почему?». Он сказал: «если я это разрешу, это втянет меня в политические проблемы». Он не сказал «это плохо или я думаю, вы не можете такое показать по моральным причинам». Только политические проблемы. Я тогда был уже достаточно прагматичен. Я сказал: «хорошо, мы покажем это в другом помещении». И ректор ответил: «я не могу вас остановить». И я сказал: «и конечно нам придется дать пресс-конференцию национального масштаба о том, что в университете цензурируют выставку». И он опять сказал: «я не могу вас остановить». И мы это сделали, провели пресс-конференцию, и внезапно это стало самым удачным дополнением к выставке, которые когда-то делала наша организация. Потом я начал работать с художником Яном Фабром. И курировал маленькие выставки то тут, то там. Пока меня не позвал Экхард Шнайдер, который был первым директором Пинчука. И вот я здесь.

 

 

О том, понимают ли украинцы современное искусство

 

Когда мы об этом говорим, мы говорим о малочисленной группе людей, вовлеченных в современное искусство. Эта группа менялась с течением лет. Как мне кажется, сначала ими двигало любопытство. Надо понимать, что сейчас я говорю об аудитории Пинчука, потому что в основном я работаю с ней. Это люди, которые, как правило, легко вовлекаются в дискуссию. Дискуссия очень важна, потому что она говорит об отношении. И за эти годы отношение не поменялось, поменялось мнение. И неважно нравится им то или иное произведение искусства или нет, потому что они хотят об этом говорить. Украинская аудитория сталкивается с теми объектами, которые заставляют думать. И они ждут этого от объекта искусства. Что можно будет говорить не только о формальных качествах, но и о значении.  Я начал с маленькой истории о провокации намеренно, потому что мне кажется, что наша аудитория приходит в Пинчук для того, чтобы ее спровоцировали, не примитивно, а интеллектуально. И это то, что мы пытаемся делать на наших выставках систематически — провоцировать то, что важно для украинского общества или то, что может показать под новым углом украинское искусство. И я вижу, что публика очень хорошо рефлексирует. Публика не приходит с готовым мнением о том, что они увидят и как будут это оценивать. Еще стоит отметить эмоциональный компонент в восприятии современного искусства украинцами. Это очень интересным образом влияет на дискуссию. Потому что это такая созерцательная вовлеченность — это очень ценно.


 

О роли и привилегиях куратора


Во-первых, я считаю, что куратор никогда не должен быть врагом художнику. И художник никогда не должен следовать за куратором. Но куратор может оказывать свое влияние, и в этом и есть его роль. Особенно, если мы говорим о начинающих художниках, тут дискурсивная роль куратора намного больше. Для меня это всегда очень сложно, потому что нужно найти баланс между тем, чтобы провоцировать, поднимать неочевидные темы и смыслы, но при этом не вмешиваться в работу художника. Но самое важное в работе куратора, помимо диалога, предоставить возможность каким-то вещам происходить. И тут, конечно, мы не следуем за художником. Иногда мы говорим: «ты уверен насчет этой идеи? а может лучше вот так?». И в этой дискуссии кураторы находятся в привилегированном положении, потому что деньги-то у них. Но не думаю, что художников когда-то ставили в слабое положение. Сейчас они очень осведомлены о своей роли и готовы защищать себя от вмешательства куратора в творческий процесс. Это скорее диалог с партнером, который уважительно относится к тому, что делает художник и пытается помочь ему как только может.


 

Но еще я организовываю выставки. И если я работаю не с одним художником, то моя роль становится больше и больше. И как вы наверняка знаете, некоторые украинские художники не согласны с тем, как я делаю выставки. Но это моя привилегия. Причина этого — то что я пытаюсь дать другое прочтение какому-то устоявшемуся нарративу. Пытаюсь проанализировать существующие ситуации через существующие работы. И в этом часто возникает непонимание. Когда в Пинчуке проходит такая выставка, это не историческая справка, это мнение куратора. Это одно из возможных мнений, позволяющих видеть историю по-другому. И это очень важная роль куратора, по моему мнению. Потому что это позволяет увидеть и оценить иначе те работы, которые вы привыкли понимать каким-то определенным образом. Выставка «Граница», которую я провел с Татьяной Кочубинской, была очень плохо воспринята определенным поколением художников именно потому, что шла вразрез многим устоявшимся нарративам. Но для меня это была историческая выставка. Я был в роли чужака, который пытается проанализировать ситуацию, а не повторять то, что уже было сказано. Моей задачей было взглянуть на эту историю и найти к ней оригинальный, аутентичный подход. Вы можете с этим не согласиться, но это стройная и очень продуманная альтернатива. С ошибками. Разумеется.

 

 

О том, является ли Украина страной хорошего вкуса

 

Украина — это страна хорошего вкуса? А Германия? А Бельгия? Я думаю, в каждой стране есть хороший вкус. Все ли его разделяют? Нет. К счастью. Хороший вкус — это культурно обусловленный концепт, который, при всем уважении, выдумала мелкая буржуазия. В то же время, как мне кажется, художники регулярно провоцируют хороший вкус и воспроизводят его. Это очень общее понятие. То что вам кажется хорошим вкусом, не будет хорошим вкусом для меня.


 

Об искусстве в публичном пространстве


Я буду говорить об искусстве, а не об одежде, еде или поведении. Потому что там тоже есть хороший и плохой вкусы. И если я говорю об искусстве, я бы никогда не употреблял этот термин. Люди могут использовать его для критики. Но если я смотрю на работу в общественном пространстве, спрашиваю себя почему это здесь, что это делает для общества или окружающей среды, почему этот формальный язык был выбран, и удачно ли он вписан в сообщество. Есть много примеров того, что можно назвать хорошим произведением искусства, которое размещено в публичном пространстве, но не принято сообществом. Это не про хороший или плохой вкус, а о том, как люди взаимодействуют с искусством. И по моему личному мнению, предмет искусства размещенный в публичном пространстве, должен провоцировать, но в то же время должен быть защищен. Не правительством, а сообществом. Потому что смысл этого произведения искусства в том, как оно выстроило отношения с людьми. Потому что оно принадлежит людям. Ведь публичное пространство тоже принадлежит людям. К счастью, нам не нужно чтобы оно нравилось абсолютному большинству. Достаточно, чтобы была какая-то часть общества, которая готова его отстаивать и объяснять остальным, для чего это здесь. Потому что предмет искусства в публичном пространстве несет за собой перемены. Он провоцирует не только место вокруг себя, но и людей и все общество в целом. И если всем нравится — это как раз плохо.

 

Об уродстве


Это просто другая форма красоты. В том смысле, что уродство и красота находятся в одной плоскости. Когда я смотрю на свои детские фотографии, где родители одевали меня во все красивое, по их мнению, я думаю ужас какой. Красота и уродство — это способ коммуникации и форма контента. Иногда нужно уродство, чтобы сказать что-то с его помощью. Даже в публичных пространствах уродство — это одна из возможных форм. Потому что уродство — это временное слово, вкус же меняется. И что кажется вначале совершенно уродливым, вы можете полюбить через какое-то время.


 

О том, как регулировать искусство в публичном пространстве


По счастливой случайности, магистерскую работу я писал по публичным пространствам. Что такое публичное пространство? Изначально, это то место, которое принадлежит нам всем. И когда я что-то в него помещаю, неважно я муниципалитет, художник или компания — я занимаю место, которое мне не принадлежит. Оно принадлежит всем. Как это регулировать? Я не могу ответить. Но я могу назвать примеры художников, которые загрязняют публичное пространство, чтобы спровоцировать мысли о том, что это пространство принадлежит нам всем. Дженни Хольцер в 90-х годах практиковала яростное взаимодействие с пространством. Она работала в Нью-Йорке, там на Тайм-сквер много билбордов с разными изображениями. И на некоторых она написала «вы думаете кого-то убить». Без контекста. Ее не интересовал ответ на вопрос. Как художнику, ей было важно пробиться через шум. Но отвечать на эту провокацию — это не роль художника или куратора.

 

 

О критиках, которых никто не любит


В мире не так-то и много хороших арт-критиков. Потому что не так уж и много места для хороших критиков. Если ты хочешь написать что-то об искусстве, приходится писать длинные тексты. А платформ для этого почти нет. Это вопрос рынка. Но если говорить более глубоко — мне кажется, они очень важны. Западное обучение искусству основано на том, что студенты критикуют работы друг друга. Это дает силу мысли, высказывания, практики такой фундаментальной вещи как критика. Потому что если мы подумаем о том, что такое искусство — это то, что заставляет думать, стимулирует наши навыки критического мышления. Почему мы должны слушать все, что говорит куратор? Почему мы должны принимать позицию художника? У критика особая позиция. Потому что он может с независимой точки зрения фундаментально анализировать предмет искусства. Если критика заключается в том, что «мне не кажется это красивым» — я считаю это плохая критика. Но если критика хорошо выстроена и четко показывает недостатки работы художника, это дело важно как для общей дискуссии, так и для развития художника. Даже если кто-то бы захотел сжечь все мои выставки в арт-центре, мне бы это понравилось. Но не потому что «этот чувак вообще ниче не понимает в нашем искусстве». А с четко выстроенной аргументацией почему этот взгляд неправильный. Тогда вдруг появляется возможность дискуссии. Мне придется защищать себя, как куратора, критик будет отвечать, а сообщество сможет сформировать свое мнение по мере того, как будет развиваться дискуссия. Но очень трудно быть критиком. Во-первых, вам никто не будет платить. Во-вторых, вас больше не будут любить. И приглашать на вечеринки. Это очень тяжелая роль. И мне кажется, эта роль утратила свои позиции. Потому что раньше ее оплачивали газеты. Это было замечательно и прагматично. Это были люди, которые могли разнести в пух и прах чью-то выставку. Но этого больше нет. И очень жаль.


 

О фейсбучной критике


Очень много людей вдумчиво относятся к искусству. Но настоящую критику в Украине я редко встречал. Потому что критика — это сложно. Она требует не только мнения, но и знаний, которые бы подкрепляли бы его. И ты должен быть готов ввязаться в спор с человеком, обладающим такими же знаниями. И я хотел бы чтобы это происходило. Но пока дискуссии происходят только на фэйсбуке, и это не критика. Сейчас у нас есть только монолог куратора. А монолог — это скучно.